Было это на Оке, в июле, когда вечера стоят долгие и тёплые, а вода к ночи делается гладкой, как хорошо выглаженная скатерть. Гостил я тогда у Пахома Ильича — старика сухого, как прошлогодний камыш, и упрямого, как всякий записной сомятник.
-– Ну что, барин, — говорит он мне за чаем, — сома-то будем ловить или так, для разговору приехали?
Сома я, признаться, до той поры вытаскивал только чужими руками. А тут — дело чести.
Ставили мы донные удочки на перекате, там, где яма сходится с быстриной. Ильич знал место назубок — уверял, что тут сом ходит каждую ночь одним и тем же трактом, будто чиновник в присутствие.
-– Насадку какую? — спрашиваю.
-– Рака, — отвечает. — Линючего. Мелкий сом на шейку жаден, а нам с тобой мелкий ни к чему.
Насадил он рака хитро — крючок через шейку петлёй, поводок поддёрнул, спрятал жало в тело. Сорвать такого, говорит, мудрено. Удильник — берёзовый, толщиною у комля в добрую руку, а к вершинке в карандаш; воткнули под углом, к комлю привязали полено — на тот случай, если утащит.
-– А сдёрнет? — усомнился я.
-– По полену и сыщешь, — усмехнулся старик. — Полено, оно не тонет, в отличие от рыбацкого самолюбия.
Сидим. Ночь пала, вода забрёхала — где-то в яме всплеснул, тяжело, будто конь оступился. У меня по спине холодок.
И вот — потянуло. Не рвануло, а именно потянуло, важно, с достоинством, как гость, что уходить не спешит. Я подсёк и — ухватился за удильник обеими руками.
-– Не форси! — кричит Ильич. — Не форси, оборвёшь! Ежели он в пасть засел — попускай, дай ему упереться и уморись сам!
А сом упирался — плесом, широким своим хвостом, кольцом согнётся и станет, как вкопанный. Тяжесть, а не рыба. Ни стремительности, ни прыти — одна упрямая масса, будто тащишь со дна затонувшую лодку.
-– Он к корягам метит! — предупреждает старик. — Уйдёт под коряги — там и оставь, сам выйдет, только жди.
Но сом под коряги не ушёл. Водил он меня вдоль берега минут двадцать, и я успел раскаяться во всех своих грехах и придумать три новых. А после — сдал. Вывели мы его на отмель, и Ильич оглушил обухом — иначе, говорит, хвостом такого перелобанит, что неделю кашлять будешь.
Пуда на полтора вышел красавец — черноспинный, усатый, с голубыми крапинами.
-– Ну вот, — сказал Пахом Ильич, вытирая руки о штаны. — Теперь ты сомятник. А кто кого зацепил — это, барин, ещё поглядеть. Сом-то тебя за самолюбие подцепил куда крепче, чем ты его за губу.
И ведь прав был старик. С той ночи я ни одной ямы на Оке спокойно проехать не могу.