Август на нашей реке начинается не с календаря, а с кузнечика. Пока луга стояли нескошенными, кузнец сидел в глубине травы, недосягаемый ни для косца, ни для рыболова. Но вот прошлись косцы — и вся эта прыгучая, стрекочущая публика подалась к берегам, а оттуда, по извечной своей неловкости, посыпалась в воду. И тут-то голавль, стоящий под кустом, сказал себе: началось моё время.
Я сидел на этом самом берегу с молодым моим соседом по даче, Петром Ильичом — человеком горячим, но в рыбацком деле ещё, скажем так, зелёным, как июньский орех.
-– Леонид Павлович, — говорит он мне, — вот все толкуют: кузнечик, кузнечик. А любит ли его голавль? Или это опять байки для доверчивых?
-– Любит, — отвечаю. — Да только любит с разбором. Ты вон брось кузнеца на середину реки, на чистину. Что будет?
Пётр Ильич размахнулся и швырнул. Кузнец шлёпнулся на открытой воде, поплыл — и никто на него даже носом не повёл.
-– Видишь? — говорю. — На открытом месте, посреди реки, голавль насекомому не верит. Подозрительная это рыба: всё, что плывёт незнакомое, обходит стороной или ныряет на дно. А вот урони того же кузнеца у самого куста, где тень, где ветка над водой свесилась, — там начнётся суматоха.
Я взял свою снасть. Удилище у меня длинное, гибкое, леска тонкая, но крепкая, крючок номер пятый. Насадил кузнеца через грудку так, чтобы жало чуть выходило наружу, — и подобрался к ивняку сбоку, пригнувшись, чтобы тень моя на воду не легла.
-– Главное правило, Пётр Ильич, — шепчу, — не быть замеченным. Голавль тебя и увидит, и услышит; он верхом ходит, всё сверху высматривает. Оттого и ловим из-за кустов.
Пропустил я насадку меж веток, отпустил по течению. Кузнец поплыл вдоль самой кромки листвы — живой, естественный. И тут под водой мелькнула широкая тёмная спина, вода бухнула, будто кто ком глины бросил, — и удилище рвануло вниз.
-– Подсекай! — не выдержал Пётр Ильич.
-– Уже, — говорю, а сам держу. Голавль взял резко, с срыву, как он всегда и берёт. Губа у него крепкая, пасть мясистая — подсекать можно смело. Пошёл он не вверх, а вбок, упористо, ко дну жмётся. Сильная рыба, да только не такая неутомимая, как кажется с перепугу. Скоро ошалел, сдал — и вот он на траве, фунта на полтора, в чёрной оторочке хвоста, лобастый, важный.
-– Красавец! — ахнул сосед. — Дайте и мне!
Дал я ему удочку. Насадил свежего кузнеца — тот в коробке ещё прыгал. Пётр Ильич, в азарте своём, размахнулся во всю ширь души и хлестнул леской о ветки — треск, шум, кузнец улетел куда-то в лопухи.
-– Тихо, тихо, — говорю. — Ты не косой машешь. Тут не сила нужна, а подкрадка. Голавль осторожную рыбу шумом не подманишь — только распугаешь всю стайку.
Со второй попытки он сладил лучше: подобрался, пустил кузнеца под куст. И знаете — взяло! Но взял не он, а самый молодой, глупый голавлик — они всегда первыми и кидаются, пока старшие в стороне раздумывают. Вытащил Пётр Ильич ладошечного, но счастья в нём было на доброго леща.
-– Значит, любит, — заключил он, отпуская малька обратно.
-– Любит, — согласился я. — Днём — почти только на кузнеца и берёт. Это тебе не жук, которого хорошо под вечер бросать. Кузнец — насадка полуденная, солнечная.
Мы просидели до жары, взяли ещё двух. И, сматывая удочки, подумал я вот о чём: голавль любит кузнечика ровно так же, как человек любит редкое лакомство, — с оглядкой, с недоверием, но стоит поднести умело, из-за куста, будто ненароком, — и берёт жадно, забыв всякую осторожность. В этом рыба и человек до смешного схожи.