Есть такая порода людей, для которых утренняя зорька начинается накануне вечером — со сборов, с перекладывания снастей из угла в угол и с торжественного обещания жене, что уж завтра-то без рыбы не вернутся. К таковым принадлежал Серёга — молодой человек лет тридцати, при новом углепластиковом удилище и старом, добром нетерпении.
Иваныч был из другого теста. Он приходил на реку, как приходят в давно знакомый дом: без суеты, снимал шапку, оглядывал воду и говорил ей что-то одному ему понятное.
Вышли затемно. Июньская ночь ещё держалась в кустах, но над рекою уже стоял тот сизый, парной туман, что предвещает тёплое утро и хороший клёв. Пахло смородиновым листом и тиной.
— Иваныч, — шёпотом сказал Серёга, разматывая леску, — а чего мы на быстрину-то встали? Тут же камни, дно неровное, всё цеплять будет.
— Будет, — согласился старик, устраиваясь на плоском валуне. — Оттого мы и не с поплавком станем, а на пробочку.
— На чего?
— На пробочку. Хитрая штука, но справедливая. — Иваныч поднял к светлеющему небу оснастку. — Гляди: наплав держит, а насадка идёт далеко впереди него, выше самого поплавка. Дробинка мелкая, крепим её повыше крючка. Течение подхватывает груз, приподымает — и червяк наш плывёт себе над камнями, ничего не задевает. А пробочку издалека видать, можно отпускать хоть на двадцать шагов. Язь — рыба осторожная, лески пугается. А тут он лески и не видит, видит один завтрак.
Серёга хмыкнул недоверчиво, но снасть у старика перенял. Насадили по навозному червю — благо в этом месте их и без нас в реку сваливалось довольно, оттого язь сюда и хаживал кормиться.
Отпустили. Пробочки, покачиваясь, поплыли вниз по струе — две светлые точки в остывающем тумане.
— Только помни, — тихо предупредил Иваныч, — тут вся штука в подсечке. Язь на течении схватит, сопротивление почует — и тут же выплюнет. Подсекать надо не сильно, а резко. Одной кистью. Опоздал на полмгновения — и кланяйся вслед.
Не успел он договорить, как Серёгина пробочка нырнула. Молодой человек рванул удилище так, будто вытягивал из воды бревно, — и вытянул пустой крючок.
— Ушёл, — растерянно сказал он.
— Ушёл, — не без удовольствия подтвердил старик. — Ты его не удить хотел, а из воды выдернуть с корнем. Кистью, Серёжа. Одной кистью, будто муху смахнул.
Пока Серёга переживал, у Иваныча пробочка дрогнула и пошла в сторону. Старик едва заметно повёл рукой — и удилище согнулось живой дугой. На том конце заходило, закувыркалось.
— Есть один. Язёк, и добрый.
Язь кувыркался на месте, не отходя, как это ему свойственно, — не рвался в стороны, а всё вертелся, норовя перехлестнуть леску. Иваныч не спешил, держал его на шестике, давал утомиться.
— Не тащи силой — губы у него слабенькие, как у леща. Пущай очумеет.
Язь всплыл, глотнул воздуху, притих. Тут-то старик и подвёл его к сачку. В сетке блеснуло тёмное золото, красноватые плавники — красавец фунта на полтора.
К тому времени и Серёга приноровился. Второго язя он взял уже чисто — коротко, кистью, и хоть у самого берега рыба опомнилась и снова заходила ходуном, он приподнял ей голову и подхватил сачком, как учили.
Солнце поднялось, туман сошёл. Часам к десяти пробочки поплыли впустую: сытый язь щипал червя осторожно, а после и вовсе перестал.
— Всё, — сказал Иваныч, сматывая. — Кончился клёв. Язь — он до девяти работает, а после спать уходит.
Серёга оглядел свой скромный, но честно добытый улов и вздохнул:
— А я-то думал, главное — снасть подороже.
— Снасть, брат, дело хорошее, — усмехнулся старик, надевая шапку. — Только рыба не в удилище клюёт. Рыба клюёт в терпение. А его, знаешь, ни в одном магазине не продают.