Сентябрь выдался из тех, что тянутся медленно, как дым от сырых дровишек. Смеркаться стало заметно раньше — не успеешь толком устроиться на берегу, а уж по воде стелется холодок, и верхушки камыша темнеют раньше времени. Серёга, однако, был непреклонен.
— Пётр Ильич, — говорил он мне, разворачивая удочки на нашем заветном прудишке, — вы меня не отговаривайте. Карась ещё берёт. Я чувствую.
Чувствовать он мог что угодно, но я-то знал: с первыми утренниками карась зарывается в ил и уже не идёт ни на какую, даже самую лакомую приманку. Залегает он позже линя и карпа, это правда, — рыба выносливая, невзыскательная, живёт там, где всякая другая давно задохнулась бы. Но и его терпению приходит конец вместе с теплом.
— Серёжа, — сказал я, — ты расчистил-то местечко?
— А то. Граблями прошёлся, в траве окошко сделал. Там глубина за два метра. Крупный к берегу только как стемнеет подходит.
Вот тут я на него поглядел с уважением. Книжку, видать, читал, да не только картинки.
Насадили мы по красному червячку, забросили на весу — карася почти всегда так и удят, не по дну. И стали ждать. Ждать карася — занятие особое: он берёт тихо, неверно, будто сам не решил, нужен ему твой червяк или так, из любопытства.
Темнело. Пруд затих, только где-то в осоке чмокнул запоздалый едок. Серёгин поплавок вдруг дрогнул, припрыгнул разок и медленно, с достоинством, повёл в сторону.
— Тихо, — шепнул я, — не дёргай. Вот ляжет на бок — тогда.
Поплавок помедлил, качнулся — и лёг. Серёга подсёк. Удилище согнулось дугой, и по всему было видно: не ошибся человек.
— Крупный! — выдохнул он. — Пётр Ильич, крупнющий!
Карась шёл тяжело, но без ярости — всплыл боком, устало, как и положено этой добродушной рыбе, которая никогда не станет рвать жилы, подобно упрямому линю. Я подвёл подсачек. В сумерках блеснуло червонное, темно-золотистое, широкое — круглый карась, настоящий, граммов на восемьсот, а то и за кило.
— Ну что, — сказал я, — отговаривал я тебя?
— Отговаривали, — сиял Серёга, держа рыбину на ладонях. — И слава… то есть и хорошо, что не послушал.
Дома мы его изжарили в сметане — иначе карася и готовить грех, тиной отдаёт. А за столом Серёга философствовал:
— Выходит, книжки книжками, а последнее слово всё равно за рыбой.
Я кивнул. Карась — он ведь как иной человек: сегодня глух ко всему, а завтра возьмёт и порадует, когда уж никто не ждёт. И тем, пожалуй, и держит нас на берегу до самых холодов.