Неделю кряду над нашим краем висело серое, как солдатское сукно, небо. Ветер задувал с северо-востока, упрямый и холодный, гнал по реке мелкую злую волну и обрывал с берёз последний желтеющий лист. Барометр в сенях у меня опустился так низко, что я всерьёз опасался за его здоровье.
И вот в такое-то утро явился ко мне сосед мой, Пантелей Кузьмич, старик семидесяти лет, весь в брезенте, с котомкой за плечами и с самым решительным выражением лица.
— Собирайся, Леонид Павлович. Едем.
Я посмотрел в окно, где сосны раскачивались, будто в ссоре.
— Кузьмич, помилуйте. Неделю ненастье. При таком падении барометра лещ давно залёг на дно и, поди, в ил зарылся. Плотва прячется по заводям. Всякая порядочная рыба сидит по домам, как и всякий порядочный человек.
— Порядочная — сидит, — согласился он невозмутимо, поправляя котомку. — А непорядочная — гуляет. Я, батюшка, не за лещом еду.
— За кем же?
— За налимом.
Тут я, признаться, крякнул от досады на собственную забывчивость. Ведь верно! Всё живое от такой погоды хоронится, а налим, рыба чудная, ночная, любитель холода и мути, только этого ненастья и ждёт. Ему солнце да тишь — мука, а как задует северяк да похолодает вода — он покидает свои норы под корягами и выходит бродить по мелководью, наверстывая летний пост.
— Помолодел я на тридцать лет от одной вашей мысли, — сознался я и полез за брезентом.
К вечеру мы сидели на глинистом берегу, у переката, где река бежала над каменистым, иловатым дном. Кузьмич развёл костерок — не для тепла даже, а по науке: налим, вопреки всей рыбьей робости, идёт на свет огня и на шум не пугается, а будто прислушивается. Насадили мы на донные удочки по доброму пучку выползков, забросили под самый крутояр и стали ждать, слушая, как дождь шепчется с рекою.
— Вот люди, — заговорил Кузьмич, глядя в огонь. — В хорошую погоду все рыболовы. А ты в ненастье приди, в слякоть, когда до костей пробирает. Тут и видно, кто рыбак, а кто так, на солнышке погреться.
Я хотел возразить что-то остроумное, да не успел: удочка моя дрогнула, кончик её медленно, солидно потянуло книзу — без суеты, по-налимьи, будто рыба не хватает, а вдумчиво заглатывает. Я подсёк. На том конце заходило что-то тяжёлое, упористое, ленивое.
— Есть, — крякнул Кузьмич. — Говорил тебе.
Налим вышел на свет пятнистый, скользкий, мраморный, фунта на три, и уставился на костёр мутным своим глазом без всякого раскаяния.
Домой мы вернулись за полночь, мокрые до нитки и совершенно счастливые. И я подумал: рыба, как и человек, у каждого свой час имеет. Дурная погода — она ведь дурна лишь для того, кто ждёт хорошей. А кто знает, кого искать, тому и северный ветер — добрый попутчик.